employee from 01.01.2024 until now
Volgograd, Volgograd, Russian Federation
UDC 343.14
The digital metamorphosis of social relations in general as well as criminal activity in particular has led to a steady increase in evidentiary information existing in the electronic environment: telecommunications operator data, video footage, information system logs, correspondence, geolocation data, and other digital traces. While Russian criminal procedure law nominally integrates electronic data via traditional evidentiary sources, it remains a fractured mosaic, failing to weave a cohesive chain of digital evidence from the initial stage of collection and fixation to the final stages of storage and verification. The void in legal definition for digital evidence, the nebulous status of metadata, and the legislator-established procedural fractures in ensuring digital evidence authenticity give rise to law enforcement volatility, threatening to render such evidence inadmissible or unreliable. The article analyzes the essence and significance of digital (electronic) evidence within criminal procedure of the Russian Federation, mapping its role in criminal proceedings, and conceptual directions for legislative evolutions to fortify the reliability, replicability, and verifiability of digital evidentiary information.
criminal procedure, evidence, digital (electronic) evidence, electronic information, admissibility, reliability, data integrity, metadata, evaluation of evidence, digitalization, electronic criminal case
Цифровая среда в последние годы приобрела качество системообразующего пространства об-щественной жизни, в котором происходит значи-тельная часть различного рода коммуникаций, экономических операций, управления, хранения и передачи информации. Соответственно, транс-формировалась и преступность: совершение уго-ловно наказуемых деяний либо подготовка к ним, сокрытие следов противоправной деятельности, координация действий, обналичивание денежных средств, полученных преступным путем, распро-странение противоправного контента и многие иные элементы преступной деятельности в су-щественной мере осуществляются с использова-нием информационных технологий и оставляют следы в электронных системах [1, с. 232—233].
В этих условиях уголовное судопроизводство неизбежно сталкивается с массивом доказатель-ственной информации, существующей преиму-щественно или исключительно в цифровой фор-ме: лог-файлы, сведения о сетевых соединениях, данные биллинга, геолокационные сведения, пе-реписка в мессенджерах, записи с камер наблю-дения, цифровые документы и электронные пла-тежи. Однако наличие технически доступной ин-формации не тождественно ее процессуальной пригодности. Доказательство в российском уго-ловном процессе — это не только «сведения», но и правовая форма их получения, закрепления и проверки, обеспечивающая допустимость и воз-можность использования в обосновании процес-суальных решений [2, с. 90].
Действующий Уголовно-процессуальный ко-декс Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ (далее — УПК РФ) не содержит ле-гального определения «цифровых (электронных) доказательств», а электронные сведения вводят-ся
в процесс через традиционные источники доказа-тельств, перечисленные в ч. 2 ст. 74 УПК РФ. Вследствие этого сохраняется некое разночтение понимания (носитель как вещественное доказа-тельство или содержание как документ), избы-точная «бумажная переработка» электронных сведений, неоднородность правоприменения в целях обеспечения целостности и фиксации ме-таданных, а также зависимость оценки достовер-ности от проводимой впоследствии экспертизы [2, с. 90—91; 3, с. 179—180].
Возникшая в теории уголовно-процессуального права дискуссия предполагает два направления: концептуальное (нужно ли выделять электронные доказательства как самостоятельный вид или «растворить» их в существующей системе) и процедурное (какие правила обращения с цифро-выми данными должны обеспечить их надеж-ность и проверяемость). Исследователи подчер-кивают, что без системного порядка собирания, закрепления, хранения и оценки цифровых све-дений правоприменитель нередко избегает их активного использования либо вынужден прибе-гать к формалистическому дублированию, что очевидно снижает эффективность доказывания [2, с. 90; 3, с. 178—180].
В настоящей статье мы предприняли попытку раскрыть сущность и значимость цифровых (электронных) доказательств в уголовном про-цессе Российской Федерации, определить их роль в доказывании по уголовным делам и сфор-мулировать концептуальные направления совер-шенствования уголовно-процессуального законо-дательства и сопутствующих процедур, ориенти-рованные на обеспечение надежности и досто-верности цифровых данных (включая метадан-ные).
В современной юридической литературе упо-требляются близкие по смыслу словосочетания: «цифровые доказательства», «электронные дока-зательства», «цифровые (электронные) доказа-тельства», что отражает стремление описать но-вые проявления доказательственной информации через признаки технической формы, способ коди-рования и среду хранения [1, с. 233; 4, с. 105]. Различие терминов не всегда ведет к различию явлений; чаще речь идет об одном и том же мас-сиве сведений, полученных из цифровой среды или зафиксированных электронными средствами, но представленных в процессе через традицион-ные источники доказательств [1, с. 234].
Позиция, отрицающая необходимость выде-ления цифровых доказательств в самостоятель-ный вид, строится на тезисе: «Закон говорит о „любых сведениях“ (ч. 1 ст. 74 УПК РФ), а значит, электронные сведения могут быть без препят-ствий отнесены к существующим источникам — прежде всего к вещественным доказательствам (носитель) и иным документам (содержание)» [1, с. 234]. Сторонники этой линии предупреждают о риске неоправданного дробления системы дока-зательств и избыточного усложнения понятийного аппарата.
Другая группа исследователей подчеркивает, что формальная возможность «встроить» цифро-вые сведения в существующие категории не устраняет дефицит процессуальной определен-ности: отсутствуют единые процедуры обеспече-ния целостности, фиксации метаданных, просле-живаемости обращения с данными; следователь нередко вынужден действовать в «ручном режи-ме», что повышает вероятность процессуальных дефектов и спорность допустимости получаемых доказательств [2, с. 90—91; 3, с. 179]. В резуль-тате
в практической плоскости возникает не столько конфликт терминов, сколько конфликт стандартов надежности.
Представляется, что дискуссию о месте циф-ровых доказательств в системе доказательств рационально вести на двух уровнях. Первый — концептуально-классификационный: нужно ли вводить отдельный источник доказательств. Вто-рой — процедурно-гарантийный: какие правила обращения с цифровой информацией обеспечат соблюдение требований допустимости и созда-дут условия для проверки достоверности. Даже если законодатель сохранит традиционную кон-струкцию ст. 74 УПК РФ, цифровая среда требует специального режима, иначе «цифровизация» сведений будет сопровождаться фактическим снижением юридической устойчивости доказа-тельств [4, с. 104].
Требования относимости, допустимости и до-стоверности распространяются на любые доказа-тельства. Однако в цифровой среде эти требова-ния получают специфическое содержание из-за особенностей цифровых объектов.
Цифровые сведения не воспринимаются непосредственно без аппаратно-программных средств. Это означает, что доказательственное значение приобретает не только содержание (текст, запись, изображение), но и корректность процедур извлечения и воспроизведения. В от-личие от классических документов, где матери-альная оболочка «несет» признаки подлинности, цифровой объект может быть идентичен по отоб-ражению при различии по происхождению, кон-тексту и истории изменений [3, с. 179]. Следова-тельно, допустимость цифровых сведений тесно связана с тем, насколько законно и корректно осуществлялись доступ, извлечение, копирова-ние и закрепление такого рода информации.
Высокая копируемость цифровых данных и возможность создания идентичных копий изме-няют смысл традиционного противопоставления оригинала и копии. Для цифровой информации более значимы следующие вопросы:
— можно ли доказать, что представленный объект получен из конкретного источника (устройства / сервиса / системы);
— можно ли подтвердить его неизменность
с момента фиксации;
— воспроизводим ли процесс его проверки.
Иными словами, «оригинальность» цифрового доказательства переходит из материального из-мерения в измерение происхождения и целост-ности.
Метаданные обеспечивают возможность про-верки ключевых обстоятельств: времени созда-ния, источника, параметров записи, устройства, учетной записи, геолокации, истории изменений и доступа. В цифровой среде метаданные часто выступают не вспомогательным, а системообра-зующим компонентом доказательства, поскольку именно они позволяют связать содержание с кон-кретным событием и исключить (или подтвер-дить) предполагаемое вмешательство [3, с. 179—180].
Научно обоснованным является тезис: цифро-вой контент, оторванный от метаданных, превра-щается в «сведение без доказуемого контекста». В таком виде он становится уязвимым для со-мнений в достоверности, а иногда — и для спора
о допустимости, если невозможно подтвердить источник и условия получения.
Цифровые сведения могут быть изменены не-заметно для неспециалиста. Поэтому вопрос це-лостности — не только криминалистический, но и уголовно-процессуальный: суд и стороны должны иметь возможность достоверно установить, из-менялись ли данные после их извлечения. От-сутствие императивных процессуальных требо-ваний к фиксации состояния данных и к спосо-бам подтверждения неизменности создает раз-рыв между техническими возможностями и про-цессуальными гарантиями [3, с. 179].
По сути, для цифровых доказательств досто-верность во многих случаях становится произ-водной от того, надлежащим ли образом обеспе-чена и задокументирована целостность данных на всем пути их обращения в ходе осуществле-ния производства по уголовному делу.
Доказательственное значение цифровых дан-ных растет по двум причинам. Первая — массо-вое «оцифровывание» повседневных действий: перемещения, платежи, коммуникации, доступы к ресурсам фиксируются системами автоматиче-ски. Вторая — рост преступлений, совершаемых в цифровой среде, где сведения о событиях и участниках существуют почти исключительно в электронном виде [3, с. 178—179; 5, с. 11].
В таких делах цифровые следы способны вы-полнять функции:
— установления времени и последовательно-сти событий;
— выявления контактов и связей;
— подтверждения присутствия / отсутствия лица в месте;
— реконструкции механизма совершения дея-ния;
— выявления ранее неизвестных эпизодов преступной деятельности и ее соучастников.
Важно отметить, что цифровые сведения ча-сто обладают большей детализацией и объекти-вированностью по сравнению с показаниями, подверженными субъективным искажениям [3, с. 180]. Однако именно высокий доказательствен-ный потенциал цифровых данных требует повы-шения стандартов их процессуальной надежно-сти: чем значимее цифровое доказательство для вывода по делу, тем менее допустима неопреде-ленность в его происхождении и целостности.
Для систематизации подходов к обращению
с цифровой информацией представляется мето-дологически полезным разграничивать:
1) оцифрованные сведения (первоначально аналоговые, переведенные в цифровую форму);
2) цифровые по природе сведения (не суще-ствующие в иной форме, кроме электронной).
Такое разграничение отражено в доктрине уго-ловного процесса и криминалистики и важно для оценки возможных рисков их использования. Для оцифрованных сведений добавляется этап кон-вертации, способный породить искажения или утраты; для цифровых по природе сведений наиболее существенным является корректность извлечения и фиксация метаданных [2, с. 97; 1, с. 232].
Кроме того, очевидно, что для уголовного про-цесса важна дифференциация цифровых доказа-тельств по источнику:
— данные, созданные человеком (сообщения, файлы);
— данные, созданные системой автоматиче-ски (логи, телеметрия);
— данные, полученные от третьих лиц (опера-торов, сервисов) и переданные следствию [5, с. 9; 6].
Автоматически создаваемые данные часто воспринимаются как более «объективные», одна-ко и они требуют проверки целостности и кор-ректности интерпретации: лог-запись является свидетельством события в системе, но не всегда однозначно свидетельствует о действии конкрет-ного лица без установления связи между учетной записью, устройством и субъектом .
Особое место занимают данные, полученные от третьих лиц (операторов, сервисов): скриншо-ты переписки, распечатки страниц, текстовые вы-грузки, копии файлов, экспортированные отчеты. Они широко используются, но именно здесь кон-центрируются риски утраты метаданных и нару-шения целостности получаемой доказатель-ственной информации [6; 7].
С одной стороны, такие данные позволяют включить цифровые сведения в материалы дела в форме, удобной для восприятия. С другой — «удобство» нередко достигается ценой потери ключевых параметров: времени, идентификато-ров, истории изменений, сведений о среде фор-мирования. В результате суд получает контент, но не всегда получает доказуемую связь с источ-ником.
В этом проявляется необходимость разли-чать:
— содержание (что показано / написано);
— атрибуты происхождения (откуда извлече-но, кем, когда);
— атрибуты неизменности (что подтверждает отсутствие модификации).
Без процессуальной фиксации этих атрибутов данные, полученные от третьих лиц, превраща-ются в «документы без надежной цифровой гене-алогии», что облегчает оспаривание их достовер-ности и провоцирует суд либо на отказ в дове-рии, либо на чрезмерную экспертную зависи-мость.
Цифровизация судебного разбирательства ак-туализирует вопрос о совместимости новых форматов с традиционными гарантиями, прежде всего с непосредственностью исследования до-казательств (ст. 240 УПК РФ) [8, с. 519]. Иссле-дование цифровых данных, дистанционные до-просы и применение видео-конференц-связи ме-няют «физическую» сторону восприятия доказа-тельств, но не отменяют их процессуального смысла — обеспечить суду и сторонам возмож-ность проверки и формирования внутреннего убеждения [9, с. 73].
В научной литературе подчеркивается, что технологический «посредник» не обязательно разрушает непосредственность, если обеспечи-вает полноту аудиовизуального восприятия, воз-можность задавать вопросы, реагировать на от-веты, а главное — гарантирует идентификацию и неизменность исследуемых объектов [9, с. 74].
Следовательно, проблема непосредственно-сти в цифровом измерении тесно связана с надежностью цифровых доказательств: суд дол-жен исследовать именно тот цифровой объект, который был получен по делу, и иметь возмож-ность проверить его метаданные и целостность. Иначе технологизация судебного следствия мо-жет привести к формальному восприятию доказа-тельств без реального контроля их происхожде-ния и неизменности.
Сравнительный анализ показывает, что разли-чия правовых семей проявляются в степени формализации правил допустимости и в меха-низмах судебного контроля. Для романо-германской модели характерна свобода оценки доказательств при соблюдении процессуальных требований; для англосаксонской — более де-тальная регламентация допустимости и процедур представления доказательств [10, с. 906]. Общим при этом является требование обеспечить суду возможность убедиться в аутентичности и неиз-менности цифровых данных и оценить их досто-верность в контексте совокупности доказа-тельств. Следовательно, развитие цифрового доказывания в любом правопорядке требует уси-ления процедурных механизмов проверки проис-хождения и целостности цифровых объектов. Для России актуально развивать технологически нейтральный минимальный стандарт верифика-ции, совместимый со свободой оценки доказа-тельств.
Фрагментарность регулирования цифровых доказательств начинается с терминологии: УПК РФ допускает использование электронных сведе-ний, но не раскрывает их специфики и не выде-ляет процессуально значимые элементы цифро-вого объекта (включая метаданные). В результате правоприменение опирается на традиционные конструкции (вещественные доказательства, до-кументы), которые не всегда адекватно отражают структуру цифровой информации и ее риски
[1, с. 234; 3, с. 179].
В связи с этим представляется целесообраз-ным закрепить в УПК РФ определение цифровой информации как вида сведений, существующих в электронной форме и требующих технических средств для восприятия, а также определить ее процессуально значимые признаки (наличие ме-таданных, зависимость от среды хранения (пере-дачи)). Такой шаг не создает новый вид доказа-тельств автоматически, но обеспечивает основу для единообразного понимания объекта процес-суальных действий и стандартизации соответ-ствующих процедур с ним.
Целостность цифровых данных в настоящее время обеспечивается не как императивный эле-мент процессуальной формы, а как техническая опция, зависящая от практики. Это формирует определенные риски правоприменения: цифровой объект может быть представлен в суд без вос-производимого подтверждения неизменности, а спор о достоверности переносится на разрешение последующего экспертного исследования, что удорожает сам процесс и увеличивает процессу-альные сроки [3, с. 179; 11].
Думается, что закрепление на законодатель-ном уровне минимальных требований к обеспе-чению целостности цифровых данных послужило бы важным условием их надежной проверки. В технологически нейтральном виде это может означать:
— фиксацию исходного состояния цифрового объекта при получении;
— документирование операций копирования / переноса;
— разграничение исходного массива и рабо-чих копий;
— обеспечение воспроизводимой проверки неизменности на всем пути обращения.
Указанными действиями, на наш взгляд, обес-печивается создание суду и сторонам возможно-сти достоверно ответить на вопрос, сохранился ли объект в неизменном виде.
Метаданные в цифровой среде выполняют функцию доказуемого контекста: они позволяют установить время, источник, параметры создания и изменения, идентификаторы устройства / учет-ной записи, что крайне важно для определения достоверности полученных сведений [3, с. 179]. Однако отсутствие процедур фиксации метадан-ных приводит к утрате ключевых свойств доказа-тельства при «упрощенном» представлении (скрин¬шоты, распечатки, ручные переписывания).
Следовательно, в уголовно-процессуальном законе важно закрепить идею обязательности фиксации минимального набора метаданных при приобщении цифровых объектов к материалам уголовного дела. Метаданные должны рассмат-риваться как часть доказательственной инфор-мации, подлежащая проверке и оценке судом, а защита должна иметь возможность доступа к ме-таданным и постановки вопросов об их извлече-нии и интерпретации.
Для цифровых доказательств недостаточно констатировать факт изъятия носителя или полу-чения файла. Требуется прослеживаемость: кто, когда, где и каким образом получил данные, ко-пировал, хранил, передавал и исследовал. Без этого возникает неопределенность относительно возможности вмешательства в суть полученных цифровых сведений, а значит — спор о досто-верности и допустимости такого доказательства.
Таким образом, представляется целесообраз-ным законодательно закрепить принцип процес-суальной прослеживаемости обращения с циф-ровыми данными: документирование ключевых операций, идентификация цифровых объектов и их копий, контроль доступа и процедур передачи (в том числе в экспертные учреждения) . Этот принцип не требует введения нового вида доказа-тельств, но создает своего рода каркас их надеж-ности.
Избыточное дублирование цифровых сведе-ний в бумажных протоколах снижает информа-тивность, увеличивает число копий и этапов ис-кажений и создает дополнительные объекты спо-ра [2, с. 96]. Полагаем, что соответствующий про-токол должен фиксировать юридически значимые параметры получения цифровых данных (усло-вия, идентификаторы, метаданные, способ из-влечения), а цифровой объект — оставаться ос-новным носителем содержания. Это позволяет сохранить процессуальную форму и одновремен-но обеспечить достоверность через проверяе-мость, а не через бумажное «переписывание».
Кроме того, очевидно, что надежность цифро-вых доказательств невозможна без доступности проверки стороной защиты. Техническая слож-ность цифровых объектов не должна превращать их в «привилегированный» источник, не подкон-трольный состязательности. Поэтому крайне важно на законодательном уровне обеспечить процедурные гарантии доступа защиты к копиям цифровых данных и метаданным, возможность заявлять ходатайства о привлечении специали-ста и назначении экспертизы по вопросам це-лостности и происхождения, а также закрепить стандарты судебного исследования цифровых объектов, исключающие формальность.
Цифровые (электронные) доказательства в уголовном процессе Российской Федерации при-обретают устойчиво возрастающее значение и во многих категориях уголовных дел становятся ключевым ресурсом доказывания. Их сущность определяется не только электронным способом фиксации, но и совокупностью условий доказа-тельственной пригодности: технической опосре-дованностью, зависимостью от метаданных, воз-можностью скрытой модификации, необходимо-стью воспроизводимого подтверждения целост-ности и документированной прослеживаемости обращения с данными.
Действующий УПК РФ допускает использова-ние электронных сведений, однако не обеспечи-вает системного режима обращения с цифровы-ми данными. Вследствие этого возрастает неод-нородность практики, сохраняется избыточная «бумажная» переработка цифровых сведений, усиливается зависимость от экспертиз и возни-кают повышенные риски оспаривания допустимо-сти
и достоверности.
Совершенствование должно быть направлено на формирование технологически нейтрального минимального стандарта надежности цифровых доказательств: легализация базовых понятий цифровой информации, нормативное признание процессуальной значимости метаданных, уста-новление требований к обеспечению целостности и прослеживаемости обращения с цифровыми данными, рационализация протоколирования и укрепление гарантий состязательной проверки.
Другими словами, надежность цифровых до-казательств в уголовном процессе не может обеспечиваться «переводом в бумагу» и фор-мальным приобщением носителя: она достигает-ся только при условии процессуально доказуемо-го происхождения и неизменности цифрового объекта, сопровождаемого доступными для суда и сторон метаданными и документированной це-почкой обращения. Лишь при таком подходе цифровые доказательства реализуют свой по-тенциал повышения объективности доказывания и устойчивости судебных решений в цифровой реальности.
1. Shatalov A. S. The role, essence and significance of digital (electronic) evidence in criminal proceedings. Journal of the Tomsk state university, 231—237, 2024. (In Russ.).
2. Gladysheva O. V., Sementsov V. A., Loshkobanova Ya. V. Artificial intelligence and digital (electronic) evidence in criminal proceedings. Legal Journal of the Kuban state university, 89—99, 2024. (In Russ.).
3. Khlopcharova S. V. On the efficiency of using digital data as evidence in criminal cases. Law. Right. State, 178—180, 2025. (In Russ.).
4. Kvasnitsa S. Ye., Biryukov S. Yu. Electronic evidence: problems of admissibility in criminal proceedings. Journal of the Volgograd academy of the Ministry of the Interior of Russia, 104—111, 2024. (In Russ.).
5. Kessler G. C. Antiforensics and the digital investigator. Journal of digital forensics, security and law, 7—14, 2007. (In Eng.).
6. Mason S., Seng D. Electronic evidence. 4th ed. London: Institute of Advanced Legal Studies, School of Advanced Study, University of London; 2017: 382. (In Eng.).
7. Rogers M. K., Goldman J., Mislan R. (et al.) Computer forensics field triage process model. Journal of digital forensics, security and law, 19—38, 2016. (In Eng.).
8. Izakson R. A., Romanova N. L. Digitalization in criminal proceedings: digital criminal case, artificial intelligence and electronic evidence. Law and state: theory and practice, 518—522, 2025. (In Russ.).
9. Kostenko R. V. Evolution of the immediacy of evidence examination in digital criminal proceedings. Legal journal of the Kuban state university, 71—79, 2025. (In Russ.).
10. Abdulkareem F. A., Semenovskii A. I. Assessment of digital evidence in criminal proceedings: Roman-German and Anglo-Saxon approaches. Journal of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences, 906—915, 2025. (In Eng.).
11. Casey E. Digital evidence and computer crime: forensic science, computers and the Internet. 3rd ed. Academic Press (USA); 2011: 775. (In Eng.).
