сотрудник с 01.01.2024 по настоящее время
Волгоград, Волгоградская область, Россия
УДК 343.14 Доказательства и их представление в уголовном судопроизводстве
Цифровая трансформация общественных отношений вообще и криминальной активности в частности обусловила устойчивый рост доказательственной информации, существующей в электронной среде: данные операторов связи, видеозаписи, логи информационных систем, переписка, сведения геолокации и иные цифровые следы. Вместе с тем российское уголовно-процессуальное законодательство, формально допускающее использование электронной информации в доказывании по уголовным делам через традиционные источники доказательств, сохраняет фрагментарность и не формирует единого режима обращения с цифровыми данными на стадиях их собирания, закрепления, хранения и проверки. Отсутствие легального определения цифровых (электронных) доказательств, недостаточная определенность статуса метаданных, пробелы, имеющиеся в установленных законодателем процедурах обеспечения достоверности применительно к подобным доказательствам, порождают неоднородность правоприменения и риски признания последних недопустимыми либо недостоверными. В статье анализируются сущность и значимость цифровых (электронных) доказательств в уголовном процессе Российской Федерации, их роль в доказывании по уголовным делам и концептуальные направ-ления совершенствования уголовно-процессуального законодательства в целях обеспечения надежно-сти, воспроизводимости и проверяемости цифровой доказательственной информации.
уголовный процесс, доказательства, цифровые (электронные) доказательства, электронная информация, допустимость, достоверность, целостность данных, метаданные, оценка доказательств, цифровизация, электронное уголовное дело
Цифровая среда в последние годы приобрела качество системообразующего пространства об-щественной жизни, в котором происходит значи-тельная часть различного рода коммуникаций, экономических операций, управления, хранения и передачи информации. Соответственно, транс-формировалась и преступность: совершение уго-ловно наказуемых деяний либо подготовка к ним, сокрытие следов противоправной деятельности, координация действий, обналичивание денежных средств, полученных преступным путем, распро-странение противоправного контента и многие иные элементы преступной деятельности в су-щественной мере осуществляются с использова-нием информационных технологий и оставляют следы в электронных системах [1, с. 232—233].
В этих условиях уголовное судопроизводство неизбежно сталкивается с массивом доказатель-ственной информации, существующей преиму-щественно или исключительно в цифровой фор-ме: лог-файлы, сведения о сетевых соединениях, данные биллинга, геолокационные сведения, пе-реписка в мессенджерах, записи с камер наблю-дения, цифровые документы и электронные пла-тежи. Однако наличие технически доступной ин-формации не тождественно ее процессуальной пригодности. Доказательство в российском уго-ловном процессе — это не только «сведения», но и правовая форма их получения, закрепления и проверки, обеспечивающая допустимость и воз-можность использования в обосновании процес-суальных решений [2, с. 90].
Действующий Уголовно-процессуальный ко-декс Российской Федерации от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ (далее — УПК РФ) не содержит ле-гального определения «цифровых (электронных) доказательств», а электронные сведения вводят-ся
в процесс через традиционные источники доказа-тельств, перечисленные в ч. 2 ст. 74 УПК РФ. Вследствие этого сохраняется некое разночтение понимания (носитель как вещественное доказа-тельство или содержание как документ), избы-точная «бумажная переработка» электронных сведений, неоднородность правоприменения в целях обеспечения целостности и фиксации ме-таданных, а также зависимость оценки достовер-ности от проводимой впоследствии экспертизы [2, с. 90—91; 3, с. 179—180].
Возникшая в теории уголовно-процессуального права дискуссия предполагает два направления: концептуальное (нужно ли выделять электронные доказательства как самостоятельный вид или «растворить» их в существующей системе) и процедурное (какие правила обращения с цифро-выми данными должны обеспечить их надеж-ность и проверяемость). Исследователи подчер-кивают, что без системного порядка собирания, закрепления, хранения и оценки цифровых све-дений правоприменитель нередко избегает их активного использования либо вынужден прибе-гать к формалистическому дублированию, что очевидно снижает эффективность доказывания [2, с. 90; 3, с. 178—180].
В настоящей статье мы предприняли попытку раскрыть сущность и значимость цифровых (электронных) доказательств в уголовном про-цессе Российской Федерации, определить их роль в доказывании по уголовным делам и сфор-мулировать концептуальные направления совер-шенствования уголовно-процессуального законо-дательства и сопутствующих процедур, ориенти-рованные на обеспечение надежности и досто-верности цифровых данных (включая метадан-ные).
В современной юридической литературе упо-требляются близкие по смыслу словосочетания: «цифровые доказательства», «электронные дока-зательства», «цифровые (электронные) доказа-тельства», что отражает стремление описать но-вые проявления доказательственной информации через признаки технической формы, способ коди-рования и среду хранения [1, с. 233; 4, с. 105]. Различие терминов не всегда ведет к различию явлений; чаще речь идет об одном и том же мас-сиве сведений, полученных из цифровой среды или зафиксированных электронными средствами, но представленных в процессе через традицион-ные источники доказательств [1, с. 234].
Позиция, отрицающая необходимость выде-ления цифровых доказательств в самостоятель-ный вид, строится на тезисе: «Закон говорит о „любых сведениях“ (ч. 1 ст. 74 УПК РФ), а значит, электронные сведения могут быть без препят-ствий отнесены к существующим источникам — прежде всего к вещественным доказательствам (носитель) и иным документам (содержание)» [1, с. 234]. Сторонники этой линии предупреждают о риске неоправданного дробления системы дока-зательств и избыточного усложнения понятийного аппарата.
Другая группа исследователей подчеркивает, что формальная возможность «встроить» цифро-вые сведения в существующие категории не устраняет дефицит процессуальной определен-ности: отсутствуют единые процедуры обеспече-ния целостности, фиксации метаданных, просле-живаемости обращения с данными; следователь нередко вынужден действовать в «ручном режи-ме», что повышает вероятность процессуальных дефектов и спорность допустимости получаемых доказательств [2, с. 90—91; 3, с. 179]. В резуль-тате
в практической плоскости возникает не столько конфликт терминов, сколько конфликт стандартов надежности.
Представляется, что дискуссию о месте циф-ровых доказательств в системе доказательств рационально вести на двух уровнях. Первый — концептуально-классификационный: нужно ли вводить отдельный источник доказательств. Вто-рой — процедурно-гарантийный: какие правила обращения с цифровой информацией обеспечат соблюдение требований допустимости и созда-дут условия для проверки достоверности. Даже если законодатель сохранит традиционную кон-струкцию ст. 74 УПК РФ, цифровая среда требует специального режима, иначе «цифровизация» сведений будет сопровождаться фактическим снижением юридической устойчивости доказа-тельств [4, с. 104].
Требования относимости, допустимости и до-стоверности распространяются на любые доказа-тельства. Однако в цифровой среде эти требова-ния получают специфическое содержание из-за особенностей цифровых объектов.
Цифровые сведения не воспринимаются непосредственно без аппаратно-программных средств. Это означает, что доказательственное значение приобретает не только содержание (текст, запись, изображение), но и корректность процедур извлечения и воспроизведения. В от-личие от классических документов, где матери-альная оболочка «несет» признаки подлинности, цифровой объект может быть идентичен по отоб-ражению при различии по происхождению, кон-тексту и истории изменений [3, с. 179]. Следова-тельно, допустимость цифровых сведений тесно связана с тем, насколько законно и корректно осуществлялись доступ, извлечение, копирова-ние и закрепление такого рода информации.
Высокая копируемость цифровых данных и возможность создания идентичных копий изме-няют смысл традиционного противопоставления оригинала и копии. Для цифровой информации более значимы следующие вопросы:
— можно ли доказать, что представленный объект получен из конкретного источника (устройства / сервиса / системы);
— можно ли подтвердить его неизменность
с момента фиксации;
— воспроизводим ли процесс его проверки.
Иными словами, «оригинальность» цифрового доказательства переходит из материального из-мерения в измерение происхождения и целост-ности.
Метаданные обеспечивают возможность про-верки ключевых обстоятельств: времени созда-ния, источника, параметров записи, устройства, учетной записи, геолокации, истории изменений и доступа. В цифровой среде метаданные часто выступают не вспомогательным, а системообра-зующим компонентом доказательства, поскольку именно они позволяют связать содержание с кон-кретным событием и исключить (или подтвер-дить) предполагаемое вмешательство [3, с. 179—180].
Научно обоснованным является тезис: цифро-вой контент, оторванный от метаданных, превра-щается в «сведение без доказуемого контекста». В таком виде он становится уязвимым для со-мнений в достоверности, а иногда — и для спора
о допустимости, если невозможно подтвердить источник и условия получения.
Цифровые сведения могут быть изменены не-заметно для неспециалиста. Поэтому вопрос це-лостности — не только криминалистический, но и уголовно-процессуальный: суд и стороны должны иметь возможность достоверно установить, из-менялись ли данные после их извлечения. От-сутствие императивных процессуальных требо-ваний к фиксации состояния данных и к спосо-бам подтверждения неизменности создает раз-рыв между техническими возможностями и про-цессуальными гарантиями [3, с. 179].
По сути, для цифровых доказательств досто-верность во многих случаях становится произ-водной от того, надлежащим ли образом обеспе-чена и задокументирована целостность данных на всем пути их обращения в ходе осуществле-ния производства по уголовному делу.
Доказательственное значение цифровых дан-ных растет по двум причинам. Первая — массо-вое «оцифровывание» повседневных действий: перемещения, платежи, коммуникации, доступы к ресурсам фиксируются системами автоматиче-ски. Вторая — рост преступлений, совершаемых в цифровой среде, где сведения о событиях и участниках существуют почти исключительно в электронном виде [3, с. 178—179; 5, с. 11].
В таких делах цифровые следы способны вы-полнять функции:
— установления времени и последовательно-сти событий;
— выявления контактов и связей;
— подтверждения присутствия / отсутствия лица в месте;
— реконструкции механизма совершения дея-ния;
— выявления ранее неизвестных эпизодов преступной деятельности и ее соучастников.
Важно отметить, что цифровые сведения ча-сто обладают большей детализацией и объекти-вированностью по сравнению с показаниями, подверженными субъективным искажениям [3, с. 180]. Однако именно высокий доказательствен-ный потенциал цифровых данных требует повы-шения стандартов их процессуальной надежно-сти: чем значимее цифровое доказательство для вывода по делу, тем менее допустима неопреде-ленность в его происхождении и целостности.
Для систематизации подходов к обращению
с цифровой информацией представляется мето-дологически полезным разграничивать:
1) оцифрованные сведения (первоначально аналоговые, переведенные в цифровую форму);
2) цифровые по природе сведения (не суще-ствующие в иной форме, кроме электронной).
Такое разграничение отражено в доктрине уго-ловного процесса и криминалистики и важно для оценки возможных рисков их использования. Для оцифрованных сведений добавляется этап кон-вертации, способный породить искажения или утраты; для цифровых по природе сведений наиболее существенным является корректность извлечения и фиксация метаданных [2, с. 97; 1, с. 232].
Кроме того, очевидно, что для уголовного про-цесса важна дифференциация цифровых доказа-тельств по источнику:
— данные, созданные человеком (сообщения, файлы);
— данные, созданные системой автоматиче-ски (логи, телеметрия);
— данные, полученные от третьих лиц (опера-торов, сервисов) и переданные следствию [5, с. 9; 6].
Автоматически создаваемые данные часто воспринимаются как более «объективные», одна-ко и они требуют проверки целостности и кор-ректности интерпретации: лог-запись является свидетельством события в системе, но не всегда однозначно свидетельствует о действии конкрет-ного лица без установления связи между учетной записью, устройством и субъектом .
Особое место занимают данные, полученные от третьих лиц (операторов, сервисов): скриншо-ты переписки, распечатки страниц, текстовые вы-грузки, копии файлов, экспортированные отчеты. Они широко используются, но именно здесь кон-центрируются риски утраты метаданных и нару-шения целостности получаемой доказатель-ственной информации [6; 7].
С одной стороны, такие данные позволяют включить цифровые сведения в материалы дела в форме, удобной для восприятия. С другой — «удобство» нередко достигается ценой потери ключевых параметров: времени, идентификато-ров, истории изменений, сведений о среде фор-мирования. В результате суд получает контент, но не всегда получает доказуемую связь с источ-ником.
В этом проявляется необходимость разли-чать:
— содержание (что показано / написано);
— атрибуты происхождения (откуда извлече-но, кем, когда);
— атрибуты неизменности (что подтверждает отсутствие модификации).
Без процессуальной фиксации этих атрибутов данные, полученные от третьих лиц, превраща-ются в «документы без надежной цифровой гене-алогии», что облегчает оспаривание их достовер-ности и провоцирует суд либо на отказ в дове-рии, либо на чрезмерную экспертную зависи-мость.
Цифровизация судебного разбирательства ак-туализирует вопрос о совместимости новых форматов с традиционными гарантиями, прежде всего с непосредственностью исследования до-казательств (ст. 240 УПК РФ) [8, с. 519]. Иссле-дование цифровых данных, дистанционные до-просы и применение видео-конференц-связи ме-няют «физическую» сторону восприятия доказа-тельств, но не отменяют их процессуального смысла — обеспечить суду и сторонам возмож-ность проверки и формирования внутреннего убеждения [9, с. 73].
В научной литературе подчеркивается, что технологический «посредник» не обязательно разрушает непосредственность, если обеспечи-вает полноту аудиовизуального восприятия, воз-можность задавать вопросы, реагировать на от-веты, а главное — гарантирует идентификацию и неизменность исследуемых объектов [9, с. 74].
Следовательно, проблема непосредственно-сти в цифровом измерении тесно связана с надежностью цифровых доказательств: суд дол-жен исследовать именно тот цифровой объект, который был получен по делу, и иметь возмож-ность проверить его метаданные и целостность. Иначе технологизация судебного следствия мо-жет привести к формальному восприятию доказа-тельств без реального контроля их происхожде-ния и неизменности.
Сравнительный анализ показывает, что разли-чия правовых семей проявляются в степени формализации правил допустимости и в меха-низмах судебного контроля. Для романо-германской модели характерна свобода оценки доказательств при соблюдении процессуальных требований; для англосаксонской — более де-тальная регламентация допустимости и процедур представления доказательств [10, с. 906]. Общим при этом является требование обеспечить суду возможность убедиться в аутентичности и неиз-менности цифровых данных и оценить их досто-верность в контексте совокупности доказа-тельств. Следовательно, развитие цифрового доказывания в любом правопорядке требует уси-ления процедурных механизмов проверки проис-хождения и целостности цифровых объектов. Для России актуально развивать технологически нейтральный минимальный стандарт верифика-ции, совместимый со свободой оценки доказа-тельств.
Фрагментарность регулирования цифровых доказательств начинается с терминологии: УПК РФ допускает использование электронных сведе-ний, но не раскрывает их специфики и не выде-ляет процессуально значимые элементы цифро-вого объекта (включая метаданные). В результате правоприменение опирается на традиционные конструкции (вещественные доказательства, до-кументы), которые не всегда адекватно отражают структуру цифровой информации и ее риски
[1, с. 234; 3, с. 179].
В связи с этим представляется целесообраз-ным закрепить в УПК РФ определение цифровой информации как вида сведений, существующих в электронной форме и требующих технических средств для восприятия, а также определить ее процессуально значимые признаки (наличие ме-таданных, зависимость от среды хранения (пере-дачи)). Такой шаг не создает новый вид доказа-тельств автоматически, но обеспечивает основу для единообразного понимания объекта процес-суальных действий и стандартизации соответ-ствующих процедур с ним.
Целостность цифровых данных в настоящее время обеспечивается не как императивный эле-мент процессуальной формы, а как техническая опция, зависящая от практики. Это формирует определенные риски правоприменения: цифровой объект может быть представлен в суд без вос-производимого подтверждения неизменности, а спор о достоверности переносится на разрешение последующего экспертного исследования, что удорожает сам процесс и увеличивает процессу-альные сроки [3, с. 179; 11].
Думается, что закрепление на законодатель-ном уровне минимальных требований к обеспе-чению целостности цифровых данных послужило бы важным условием их надежной проверки. В технологически нейтральном виде это может означать:
— фиксацию исходного состояния цифрового объекта при получении;
— документирование операций копирования / переноса;
— разграничение исходного массива и рабо-чих копий;
— обеспечение воспроизводимой проверки неизменности на всем пути обращения.
Указанными действиями, на наш взгляд, обес-печивается создание суду и сторонам возможно-сти достоверно ответить на вопрос, сохранился ли объект в неизменном виде.
Метаданные в цифровой среде выполняют функцию доказуемого контекста: они позволяют установить время, источник, параметры создания и изменения, идентификаторы устройства / учет-ной записи, что крайне важно для определения достоверности полученных сведений [3, с. 179]. Однако отсутствие процедур фиксации метадан-ных приводит к утрате ключевых свойств доказа-тельства при «упрощенном» представлении (скрин¬шоты, распечатки, ручные переписывания).
Следовательно, в уголовно-процессуальном законе важно закрепить идею обязательности фиксации минимального набора метаданных при приобщении цифровых объектов к материалам уголовного дела. Метаданные должны рассмат-риваться как часть доказательственной инфор-мации, подлежащая проверке и оценке судом, а защита должна иметь возможность доступа к ме-таданным и постановки вопросов об их извлече-нии и интерпретации.
Для цифровых доказательств недостаточно констатировать факт изъятия носителя или полу-чения файла. Требуется прослеживаемость: кто, когда, где и каким образом получил данные, ко-пировал, хранил, передавал и исследовал. Без этого возникает неопределенность относительно возможности вмешательства в суть полученных цифровых сведений, а значит — спор о досто-верности и допустимости такого доказательства.
Таким образом, представляется целесообраз-ным законодательно закрепить принцип процес-суальной прослеживаемости обращения с циф-ровыми данными: документирование ключевых операций, идентификация цифровых объектов и их копий, контроль доступа и процедур передачи (в том числе в экспертные учреждения) . Этот принцип не требует введения нового вида доказа-тельств, но создает своего рода каркас их надеж-ности.
Избыточное дублирование цифровых сведе-ний в бумажных протоколах снижает информа-тивность, увеличивает число копий и этапов ис-кажений и создает дополнительные объекты спо-ра [2, с. 96]. Полагаем, что соответствующий про-токол должен фиксировать юридически значимые параметры получения цифровых данных (усло-вия, идентификаторы, метаданные, способ из-влечения), а цифровой объект — оставаться ос-новным носителем содержания. Это позволяет сохранить процессуальную форму и одновремен-но обеспечить достоверность через проверяе-мость, а не через бумажное «переписывание».
Кроме того, очевидно, что надежность цифро-вых доказательств невозможна без доступности проверки стороной защиты. Техническая слож-ность цифровых объектов не должна превращать их в «привилегированный» источник, не подкон-трольный состязательности. Поэтому крайне важно на законодательном уровне обеспечить процедурные гарантии доступа защиты к копиям цифровых данных и метаданным, возможность заявлять ходатайства о привлечении специали-ста и назначении экспертизы по вопросам це-лостности и происхождения, а также закрепить стандарты судебного исследования цифровых объектов, исключающие формальность.
Цифровые (электронные) доказательства в уголовном процессе Российской Федерации при-обретают устойчиво возрастающее значение и во многих категориях уголовных дел становятся ключевым ресурсом доказывания. Их сущность определяется не только электронным способом фиксации, но и совокупностью условий доказа-тельственной пригодности: технической опосре-дованностью, зависимостью от метаданных, воз-можностью скрытой модификации, необходимо-стью воспроизводимого подтверждения целост-ности и документированной прослеживаемости обращения с данными.
Действующий УПК РФ допускает использова-ние электронных сведений, однако не обеспечи-вает системного режима обращения с цифровы-ми данными. Вследствие этого возрастает неод-нородность практики, сохраняется избыточная «бумажная» переработка цифровых сведений, усиливается зависимость от экспертиз и возни-кают повышенные риски оспаривания допустимо-сти
и достоверности.
Совершенствование должно быть направлено на формирование технологически нейтрального минимального стандарта надежности цифровых доказательств: легализация базовых понятий цифровой информации, нормативное признание процессуальной значимости метаданных, уста-новление требований к обеспечению целостности и прослеживаемости обращения с цифровыми данными, рационализация протоколирования и укрепление гарантий состязательной проверки.
Другими словами, надежность цифровых до-казательств в уголовном процессе не может обеспечиваться «переводом в бумагу» и фор-мальным приобщением носителя: она достигает-ся только при условии процессуально доказуемо-го происхождения и неизменности цифрового объекта, сопровождаемого доступными для суда и сторон метаданными и документированной це-почкой обращения. Лишь при таком подходе цифровые доказательства реализуют свой по-тенциал повышения объективности доказывания и устойчивости судебных решений в цифровой реальности.
1. Шаталов А. С. Роль, сущность и значение цифровых (электронных) доказательств в уго-ловном судопроизводстве // Вестник Томского государственного университета. 2024. № 500. С. 231—237.
2. Гладышева О. В., Семенцов В. А., Лошкобанова Я. В. Искусственный интеллект и цифровые (электронные) доказательства в уголовном судопроизводстве // Юридический вестник Кубанского государственного университета. 2024. № 16 (1). С. 89—99.
3. Хлопчарова С. В. Об эффективности использования цифровых данных как доказательств по уголовным делам // Закон. Право. Государство. 2025. № 4 (48). С. 178—180.
4. Квасница С. Е., Бирюков С. Ю. Электронные доказательства: проблемы допустимости в уголовном судопроизводстве // Вестник Волгоградской академии МВД России. 2024. № 2 (69). С. 104—111.
5. Kessler G. C. Antiforensics and the digital investigator // Journal of Digital Forensics, Security and Law. 2007. Vol. 2 (4). P. 7—14.
6. Mason S., Seng D. Electronic evidence. 4th ed. London: Institute of Advanced Legal Studies, School of Advanced Study, University of London, 2017. 382 p.
7. Computer forensics field triage process model / M. K. Rogers, J. Goldman, R. Mislan [et al.] // Journal of Digital Forensics, Security and Law. 2016. № 1 (2). P. 19—38.
8. Изаксон Р. А., Романова Н. Л. Цифровизация уголовного судопроизводства: цифровое уголовное дело, искусственный интеллект и электронные доказательства // Право и государство: теория и практика. 2025. № 6. С. 518—522.
9. Костенко Р. В. Эволюция непосредственности исследования доказательств в цифровом уголовном судопроизводстве // Юридический вестник Кубанского государственного университета. 2025. № 17 (2). С. 71—79.
10. Abdulkareem F. A., Semenovskii A. I. Assessment of digital evidence in criminal proceedings: Roman-German and Anglo-Saxon approaches // Journal of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences. 2025. № 18 (5). P. 906—915.
11. Casey E. Digital evidence and computer crime: forensic science, computers and the internet. 3rd ed. Academic Press (USA), 2011. 775 p.
