с 01.01.2023 по настоящее время
Россия
УДК 343.237 Соучастие. Сообщничество. Сговор
УДК 343.9 Криминология. Криминалистика
В статье рассматриваются ключевые аспекты совместной коррупционной деятельности как сложного, многомерного и многоуровневого социально-криминологического феномена. Анализируется институт соучастия в преступлении, который регламентируется нормами уголовного права и служит юридической основой для квалификации и привлечения к уголовной ответственности каждого из соучастников. Обосновывается тезис о том, что совместная коррупционная деятельность не сводится к соучастию в преступлении и по своему содержанию является более широким криминологическим феноменом. Сделан акцент на понятии «совместности участия» как системообразующем признаке, определяющем структуру и общественную опасность совместной коррупционной деятельности. Проводится система-тизация участников совместной коррупционной деятельности по их функциональным ролям (носители властных и управленческих полномочий, бенефициары, посредники, консультанты, физические лица и (или) контрагенты должностных лиц). Рассматриваются различные виды коррупционной выгоды, как материальной, так и нематериальной, которые выступают ключевыми мотивационными факторами вступления в коррупционные отношения. В рамках исследования разработано авторское понятие «совместная коррупционная деятельность», которое позволяет глубже понять ее сущность и особенности функционирования.
коррупция, совместная коррупционная деятельность, соучастие в преступлении коррупционной направ-ленности, коррупционный сговор, коррупционные практики, коррупционная сделка, коррупционное взаимодействие, корыстная мотивация, совместность участия
Коррупция, как одно из наиболее общественно опасных и широко распространенных противоправных явлений современности, представляет собой сложный объект криминологического изучения. Традиционно исследования в области криминологии акцентировали внимание на изучении отдельных проявлений коррупционных преступлений, анализе личностных характеристик субъектов коррупционного поведения (социально-демографических, уголовно-правовых и нравственно-психологических), а также на разработке превентивных мер уголовно-правового и криминологического характера. Вместе с тем в научных трудах все чаще отмечается, что значительная часть коррупционных деяний носит коллективный характер
и происходит в рамках совместной преступной деятельности нескольких лиц [1, с. 252; 2, с. 27; 3—5]. В результате развивается новый вектор криминологических исследований, направленный на выявление и анализ групповых и организованных форм коррупционной деятельности в целях повышения эффективности профилактических и репрессивных мер в борьбе с указанным негативным явлением.
Совместная коррупционная деятельность (далее — СКД) представляет собой специфическую форму совместной преступной деятельности, характеризующуюся участием нескольких лиц, объединенных общей корыстной целью и организованными действиями, которые направлены на достижение преступного результата, и (или) преступную деятельность групповых образований либо организованных преступных формирований. В то же время СКД — это многоаспектный феномен, включающий разнообразные формы и виды преступных действий, которые характеризуются широким спектром устоявшихся коррупционных практик. В контексте настоящего исследования «коррупционные практики» — устойчиво воспроизводимые, социально укорененные модели коррупционного поведения, проявляющиеся в типичных и институционализированных способах использования публично-властных и управленческих полномочий, авторитета занимаемой должности и сопряженного с ними ресурсного потенциала, а также основанных на них формальных и неформальных связей в целях обмена материальными и нематериальными выгодами между участниками коррупционного взаимодействия в обход либо вопреки установленным законом процедурам, регламентам и публично декларируемым нормам служебного и профессионального поведения.
Необходимо отметить, что понимание и исследование данного феномена невозможно без анализа института соучастия в преступлении, который регламентируется нормами уголовного права
и служит юридической основой для квалификации
и привлечения к уголовной ответственности каждого из соучастников. В контексте СКД этот институт приобретает особое значение, поскольку коррупционные преступления часто совершаются коллективно, посредством распределения ролей и координации преступных действий. СКД при этом не сводится к соучастию в преступлении,
а представляет собой самостоятельный криминологический феномен, требующий отдельного научного изучения и описания, а также законодательного регулирования деятельности, направленной на противодействие указанному негативному феномену с учетом современных тенденций и перспектив развития. Это обусловлено тем, что указанная преступная деятельность может проявляться в различных формах, не всегда соответствующих классической модели соучастия, которая неприменима к ситуациям, где участники, хотя и действуют совместно, являются субъектами разных составов преступлений либо их деятельность криминализирована как самостоятельное уголовно наказуемое деяние (ст. 291.1 Уголовного кодекса Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ (далее — УК РФ)). Например, дача взятки (ст. 291 УК РФ) и получение взятки (ст. 290 УК РФ) являются самостоятельными составами преступлений, предусмотренными уголовным законом. Взяткодатель и взяткополучатель, вступая в коррупционный сговор, совершают согласованные действия, направленные на достижение преступной цели. Однако с точки зрения уголовного права их действия не образуют соучастие в преступлении. В случае коррупционного сговора между указанными лицами речь идет о совместной коррупционной деятельности, основанной на предварительной договоренности, совместности участия и согласованности действий, но при этом дача и получение взятки квалифицируются как самостоятельные составы преступлений с разными субъектами
и разными уголовно-правовыми последствиями.
В настоящее время законодательное определение понятия соучастия закреплено в ст. 32 УК РФ, согласно которой «Соучастием в преступлении признается умышленное совместное участие двух или более лиц в совершении умышленного преступления». Проанализировав законодательную дефиницию, можно выделить признаки, присущие совместной преступной деятельности, вытекающие из содержания ст. 32 УК РФ, которые в теории уголовного права традиционно подразделяются на объективные и субъективные [6, с. 253—254]. Так, к субъективным признакам относится «умышленный характер совместного участия в совершении умышленного преступления». В свою очередь, объективными признаками выступают «совместность участия» и «участие в совершении умышленного преступления двух и более лиц».
Приступая к непосредственному исследованию признаков соучастия в преступлении, необходимо отметить, что основополагающим и системообразующим объективным признаком СКД выступает именно «совместность участия». Данный признак предопределяет специфику всех остальных элементов, составляющих структуру данного феномена, и оказывает доминирующее влияние на его общественную опасность. Традиционно признак «совместность участия» в теории уголовного права анализируется с учетом двух основных аспектов — объективного и субъективного. Объективный аспект включает в себя фактическое, внешне проявленное взаимодействие соучастников преступления, выраженное через единство преступных усилий соучастников, направленных на достижение общего для всех преступного результата, наступление для всех соучастников общих и осознаваемых ими общественно опасных последствий, а также наличие между деяниями соучастников причинной связи [7; 8]. В свою очередь, субъективный аспект отражает внутреннее, психическое состояние соучастников — их сознание, волю, общее понимание преступных намерений и согласованность преступных действий для достижения общей противоправной цели [9, с. 104; 10, с. 17; 11].
Такой двойственный подход является классическим и позволяет комплексно оценивать наличие или отсутствие совместности в конкретных уголовно-правовых ситуациях. Тем не менее, несмотря на многолетние исследования и значительный массив научных публикаций, содержание признака «совместность» в уголовно-правовой доктрине продолжает оставаться предметом научной дискуссии и неоднозначного толкования.
Неопровержимым является тот факт, что лица, принимающие участие в СКД, совершают единое, общее для всех них уголовно наказуемое деяние, в основе которого прослеживается «двухсторонняя или многосторонняя субъективная связь», так как при односторонней связи совершить данные деяния в соучастии невозможно. Указанная связь является результатом особого соглашения о совместном совершении преступления [12]. В данном случае речь идет именно о наличии между участниками СКД «коррупционного сговора», который невозможно рассматривать как простое или случайное взаимодействие между лицами, участвующими в преступлении. Напротив, он представляет собой особую, устойчивую и осознанную форму соглашения, основанного на взаимном согласии и целенаправленности действий, направленных на достижение преступной коррупционной цели. Ключевым аспектом в понимании коррупционного сговора при этом является его предшествующий характер по отношению к фактическому совершению преступления коррупционной направленности [13, с. 379].
В отдельных ситуациях сговор может носить неявный, имплицитный характер, базируясь
на взаимном понимании и общности коррупционных интересов участников СКД, либо существовать в виде прямого или косвенного «инструктажа», который выполняет функцию приобщения
к коррупционной субкультуре. В этом случае лицу в прямой или завуалированной форме разъясняются неписаные «правила игры», языковые коды и эвфемизмы, принятые в коллективе.
В то же время СКД как криминологическая категория шире, чем соучастие в преступлении, поскольку охватывает и такие случаи, когда преступные деяния разных участников объективно взаимосвязаны и функционально дополняют друг друга (объективно включены в единый коррупционный механизм), но между ними отсутствует необходимая «двусторонняя субъективная связь», требуемая для признания соучастия в уголовно-правовом смысле. Уголовная ответственность таких участников наступает независимо от их осведомленности о действиях иных лиц, вовлеченных в СКД, а также о времени, месте, способе и иных обстоятельствах планируемых либо совершаемых преступлений коррупционной направленности.
В частности, в контексте функционирования «коррупционной сети» (под которой в настоящем исследовании предлагается понимать устойчивую совокупность формально и неформально связанных между собой должностных лиц, представителей бизнес-сообщества, посредников и иных акторов, взаимодействующих на основе стабильных коррупционных связей и использующих принадлежащие им властные, управленческие, финансовые и иные ресурсы для систематической организации, реализации и прикрытия различных коррупционных практик) каждый ее участник может быть функционально «привязан» к определенному этапу преступной деятельности или к отдельному участку («фронту») работы — например, к установлению неформальных контактов с представителями органов публичной власти, подготовке и легализации документов, обеспечивающих видимость правомерности решений, организации финансовых потоков и распределению получаемых выгод либо к информационному или организационному сопровождению коррупционных сделок. Это, с одной стороны, усиливает скрытность и устойчивость совместной коррупционной деятельности, а с другой — предполагает индивидуальную уголовно-правовую оценку поведения каждого участника сети, который несет ответственность за тот этап и тот «фронт» преступной деятельности, в пределах которого реализован его преступный умысел.
Продолжая изучение объективных признаков соучастия в коррупционном преступлении, отметим, что преступление коррупционной направленности будет считаться совершенным в соучастии лишь в том случае, если в его совершении принимали участие не просто два физических лица, которые в соответствии со ст. 19 УК РФ обладают всеми признаками субъекта преступления, а два и более лица, обладающих признаками специального субъекта (примечание 1—4 ст. 285 УК РФ, примечание 1 ст. 201 УК РФ, а также п. 2 примечания к ст. 290 УК РФ), за исключением деяний, предусмотренных чч. 1 и 2 ст. 204, ст. 204.1, ст. 291, ч. 1, 3—5 ст. 291.1 УК РФ, которым присущ общий субъект.
Вместе с тем состав лиц, вовлеченных в совершение различных групповых или организованных преступлений коррупционной направленности, может существенно варьироваться и включать
в себя преступную деятельность разных участников. Так, помимо участников, обладающих признаками специального субъекта, в структуре СКД могут участвовать и лица, не обладающие такими признаками, но оказывающие значительное влияние на процесс или содействующие его реализации (общий субъект).
Рассматривая указанную преступную деятельность как системный феномен, охватывающий взаимодействие различных лиц в ходе подготовки, совершения и сокрытия коррупционных преступлений либо в рамках неформальных коррупционных практик, необходимо систематизировать участников СКД путем выделения ключевых кластеров. Каждый из этих кластеров характеризуется специфическими социальными, организационными и криминальными признаками, что требует отдельного анализа в целях выявления их роли и степени ответственности в рамках СКД.
Первый кластер включает в себя должностных лиц органов публичной власти или муниципальных служащих либо лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации (к числу которых относятся лица, перечисленные в примечаниях к ст. 201, 285 УК РФ), наделенные специальными управленческими полномочиями или особым правовым статусом.
Второй кластер охватывает представителей бизнес-сообщества, которые, как правило, выступают в роли конечных бенефициаров коррупционного взаимодействия. Это могут быть собственники (акционеры), выгодоприобретатели, «теневые» контролирующие лица, агенты, инвесторы, а также близкие к ним аффилированные лица и т. д. Перечисленные лица выстраивают устойчивые коррупционные связи с должностными лицами для получения экономических, административных и регуляторных преимуществ, недоступных в условиях добросовестной конкуренции. Необходимо отметить, что представители второго кластера могут в ряде случаев совпадать с субъектами, указанными в примечании 1 к ст. 201 УК РФ, однако с точки зрения построения типологии целесообразно считать, что принадлежность к кластеру определяется не столько формально-правовым статусом, сколько выполняемой ролью в коррупционном взаимодействии: первый кластер — лица, использующие управленческие или публично-властные полномочия вопреки интересам службы или организации, второй кластер — лица, для которых эти действия совершаются и которые выступают
конечными выгодоприобретателями.
Третий кластер включает в себя физических лиц (действующих от собственного имени и в собственных интересах), которые сами не обладают ни публично-властными, ни корпоративно-управленческими полномочиями, но сознательно инициируют или поддерживают коррупционный обмен ради решения личных вопросов в обход установленного законом порядка. Их преступная деятельность проявляется в том, что такие лица: 1) инициируют дачу взятки ради получения нужного им решения; 2) предлагают незаконное вознаграждение за ускорение или упрощение административных процедур (регистрация, лицензирование, оформление документов, прохождение очередей); 3) выступают в роли контрагентов должностных лиц и т. д.
Четвертый кластер представляет собой группу посредников и (или) консультантов, представляющих интересы обеих сторон и осуществляющих «лоббирование» интересов участников коррупционного взаимодействия. Представители этого кластера, как правило, не являются ни основными бенефициарами коррупционной сделки, ни формальными носителями управленческих или публично-властных полномочий. Их роль — организационно-коммуникационная: они обеспечивают контакт, договариваются об условиях, «упаковывают» коррупционную услугу в форму легальных или псевдолегальных действий (консалтинг, лоббистская деятельность, «законное решение вопроса» и т. д.) и обеспечивают сопровождение коррупционной сделки на всех этапах.
Необходимо отметить, что предложенные общие группы (кластеры) служат основой для более глубокого изучения участников СКД, исходя из их статуса и функциональной роли в конкретном уголовно наказуемом деянии.
Следующим не менее важным признаком СКД выступает «умышленный характер совместного участия в совершении умышленного преступления».
Изучение уголовных дел свидетельствует о том, что преступления коррупционной направленности совершаются исключительно с прямым умыслом. Такой позиции придерживается и законодатель. Согласно положениям Указания Генпрокуратуры России № 503/11, МВД России № 1 от 28 июля 2025 г. «О введении в действие перечней статей Уголовного кодекса Российской Федерации, используемых при формировании статистической отчетности» (перечень № 23) (далее — Указание Генпрокуратуры России и МДВ России), одним из обязательных признаков преступлений коррупционной направленности выступает «совершение преступления только с прямым умыслом»[1].
Эту позицию разделяют также многочисленные исследователи [14, с. 458; 15; 16]. Они сходятся в том, что преступления коррупционной направленности, исходя из их специфической корыстной мотивации и целенаправленного характера, совершаются исключительно с прямым умыслом. Такой подход основывается на понимании того, что для реализации коррупционных преступных действий необходима осознанность и целенаправленность действий субъекта, который не просто допускает возможность наступления негативных последствий, а стремится к их наступлению ради получения личной и (или) корпоративной выгоды (извлечение незаконной прибыли или приобретение нематериальных преимуществ и (или) привилегий).
Наряду с вышеперечисленным признаки преступлений коррупционной направленности закреплены в Указаниях Генпрокуратуры России
и МВД России (перечень № 23). К ним документ относит следующие:
1) наличие надлежащих субъектов уголовно наказуемого деяния (к числу которых относятся лица, перечисленные в примечаниях к ст. 201, 285 УК РФ, наделенные специальными полномочиями или особым правовым статусом);
2) связь деяния со служебным положением субъекта, отступлением от его прямых прав и обязанностей;
3) обязательное наличие у субъектов корыстного мотива (деяние связано с получением им имущественных прав и выгод для себя или для третьих лиц);
4) совершение преступления только с прямым умыслом[2].
Останавливаясь более подробно на анализе мотивации участников СКД, необходимо отметить, что традиционно в уголовном праве корыстная мотивация коррупционных преступлений обусловливает получение заинтересованными лицами материальной выгоды, например денег, имущества или иных материальных благ. Методы и средства совершения коррупционных деяний часто направлены на незаконное обогащение, что определяет ключевой признак коррупционных преступлений — наличие прямой материальной заинтересованности у участников коррупционного сговора.
Так, профессор Н. А. Лопашенко подчеркивает, что фундаментальным элементом коррупционной сделки является взаимная выгода, получаемая всеми ее участниками, которую необходимо рассматривать в самом широком смысле [17]. Данная выгода может иметь конкретный материальный характер, выражаясь, например, в денежных средствах, имуществе или ценных бумагах, что представляет наиболее очевидную форму коррупционного вознаграждения. Однако материальные выгоды не всегда носят прямой и немедленный характер. В ряде случаев они могут быть опосредованными, проявляющимися через предоставление определенных услуг или благоприятных условий, которые в перспективе приводят к получению выгоды. Например, лицо может не получить материальную выгоду непосредственно, но воспользоваться предоставлением более выгодной и высокооплачиваемой должности либо продвижением по служебной лестнице в результате оказанной коррупционной услуги.
Однако в рамках криминологического подхода предмет коррупционных отношений значительно шире: он охватывает не только материальные, но и нематериальные выгоды, которые могут быть предоставлены в результате коррупционной сделки [18, с. 73—74]. Иначе говоря, предмет коррупционных отношений — это не только то, что «передано» в материальном смысле, но и то, ради чего вступают в коррупционную связь (какое преимущество специальный субъект или иной актор получает или ожидает получить в будущем). К таковым относятся различные виды поддержки, не имеющие прямого экономического выражения, но обладающие значительной социальной или политической ценностью, широкий спектр экономических, социальных и политических преимуществ, взаимно извлекаемых сторонами коррупционной сделки, а также иные формы нематериального вознаграждения, которые способствуют укреплению статусных позиций и (или) обеспечению непрямых выгод [19, с. 237; 20]. Например: 1) статусно-репутационные выгоды (благоприятные публичные оценки; поддержка в СМИ; создание позитивного информационного фона и умышленное замалчивание негативной информации); 2) карьерные и профессиональные преимущества (продвижение по службе, назначение на престижную должность, создание «карьерного лифта»; различного рода протекция); 3) социально-политическое покровительство (включение в неформальные элитные сети, доступ к закрытым клубам, кругам влияния); 4) информационные выгоды (предоставление инсайдерской информации; ранний доступ к планируемым решениям властей).
Нематериальные выгоды, хотя и трудно поддаются количественной оценке, играют ключевую роль в мотивации участников коррупционных сделок и влияют на устойчивость коррупционных связей. Поэтому с точки зрения криминологического анализа оправдан подход, при котором предмет коррупционных отношений понимается как совокупность любых неправомерно предоставляемых или получаемых преимуществ — имущественных или неимущественных, непосредственных или опосредованных, очевидных или скрытых. Это позволяет точнее описывать реальные коррупционные практики, выходящие далеко за рамки классической «взятки в конверте», и лучше связывать коррупцию с деформацией социальных и государственных институтов.
Обобщая изложенное и основываясь на результатах проведенного анализа, сформулируем собственную составную дефиницию СКД и выделим ее основные признаки.
«Совместная коррупционная деятельность — это сложный, многомерный и многоуровневый феномен, представляющий собой умышленную, целенаправленную и согласованную преступную деятельность двух и более акторов (одним из которых в обязательном порядке выступает специальный субъект) и (или) групповых образований либо организованных преступных формирований, характеризуемую взаимной обусловленностью, наличием особых коррупционных связей и отношений, самодетерминацией, секретностью, системностью и устойчивостью во времени, в основе которой лежит особый сговор о совместном совершении преступления или преступлений коррупционной направленности в целях получения незаконной материальной или нематериальной выгоды путем противоправного использования должностным лицом публичной власти или муниципальным служащим либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой либо иной организации, своего служебного положения, властных полномочий или авторитета занимаемой должности вопреки интересам службы или организации, реализуемую через разнообразные коррупционные практики и (или) схемы, в том числе посредством предварительного склонения специального субъекта любыми способами к участию в такой деятельности, приводящую к значительным экономическим, социальным и политическим последствиям, подрыву институциональных основ государственного управления и дискредитации власти».
Указанная преступная деятельность характеризуется следующими признаками:
а) выступает разновидностью совместной преступной деятельности и включает в себя совершение отдельных коррупционных преступлений совместными усилиями нескольких лиц и (или) групповыми образованиями либо организованными преступными формированиями. Именно наличие взаимосвязанной активности нескольких участников, действующих не изолированно, а в рамках общей преступной деятельности, отличает СКД от одиночных коррупционных преступлений;
б) обладает фундаментальной неразрывной связью с институтом соучастия в преступлении
и прикосновенности к преступлению;
в) в отдельных случаях СКД может не приводить к соучастию в преступлении в классическом юридическом понимании (ст. 32 УК РФ), поскольку объективная взаимосвязь и функциональная комплементарность действий различных участников не сопровождаются той степенью «двусторонней субъективной связи», которая необходима для признания их преступных действий соучастием
в преступлении;
г) включает в себя деятельность специальных субъектов (должностных лиц публичной власти или муниципальных служащих либо лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации) и (или) преступную деятельность общего субъекта путем незаконного предоставления имущественных выгод указанным специальным субъектам;
д) предусматривает связь преступного деяния коррупционной направленности со служебным положением служащих государственных и (или) муниципальных органов либо работниками коммерческих и (или) иных организаций (сознательное отступление от их прямых функциональных обязанностей);
е) в основе СКД лежит особый сговор о совместном совершении преступления или преступлений коррупционной направленности. Сговор может быть как конкретизированным (распределение ролей, объема выгод, порядка действий), так
и более общим, но в любом случае предполагает осознание участниками совместного характера деятельности и наличие общего коррупционного интереса;
ж) содержание СКД составляет совокупность преступных действий, направленных на получение незаконной материальной либо нематериальной выгоды. Речь идет не только о деньгах и имуществе, но и о статусных привилегиях, покровительстве (протекционизме), доступе к различного рода ресурсам, карьерных, служебных и иных преимуществах, предоставляемых в результате коррупционного «обмена»;
з) обладает развитой функциональной наполненностью и структурной организованностью, устоявшимся преступным поведенческим стереотипом и различными неформальными коррупционными практиками;
и) может способствовать возникновению, функционированию и видоизменению коррупционных сетей различного уровня и функционального характера;
к) в отдельных случаях включает в себя деятельность лица, выполняющего посреднические функции в уголовно наказуемом деянии коррупционной направленности, выступающего при этом важнейшим элементом преступной системы или коррупционной схемы;
л) представляет непосредственную угрозу национальной безопасности Российской Федерации во всех сферах жизнедеятельности общества
и государства, в том числе способствует развитию организованной преступности;
м) приводит к возрастанию социального релятивизма, расширению масштабов теневой экономики, сдерживанию развития социально значимых процессов в обществе и государстве.
[1] О введении в действие перечней статей Уголовного кодекса Российской Федерации, используемых при формировании статистической отчетности: указание Генпрокуратуры России № 503/11, МВД России № 1 от 28 июля 2025 г. // Справ.-правовая система «КонсультантПлюс». URL: https://www.consultant.ru/document/
cons_doc_LAW_483902/ (дата обращения: 10.11.2025).
[2] Там же.
1. Иванова А. А. Коррупционное преступление: подходы к определению // Russian journal of economics and law. 2012. № 3 (23). С. 249-255.
2. Борков В. Н. Необходимое соучастие как признак коррупционного преступления // Государство и право. 2019. № 8. С. 23—30.
3. Икрянникова А. С. Соучастие в коррупционном преступлении (опыт криминологического исследования): автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Краснодар, 2016. 22 с.
4. Воробьева М. С. Соучастие в коррупционном преступлении // Актуальные проблемы науки и практики: сб. науч. тр. по итогам научно-представительских мероприятий (Хабаровск, 23 июня 2022 г.). Хабаровск: Дальневост. юрид. ин-т МВД России, 2022. С. 226—229.
5. Бурлаков В. Н. Понятие коррупционного соучастия и ответственность за него // Всероссийский криминологический журнал. 2020. Т. 14, № 1. С. 49—58.
6. Уголовное право России. Общая часть: учебник / В. В. Бабурин [и др.]; под ред. Р. Д. Шарапова. Тюмень: Тюмен. ин-т повышения квалификации сотрудников МВД России, 2013. 583 с.
7. Шеслер А. В. Содержание совместности при соучастии в преступлении // Всероссийский криминологический журнал. 2022. № 3. С. 342—354.
8. Шеслер А. В., Шеслер С. С. Совместность совершаемого преступления как признак соучастия // Вестник Сургутского государственного университета. 2018. № 3 (21). С. 59—65.
9. Тельнов П. Ф. Ответственность за соучастие в преступлении. Москва: Юрид. лит., 1974. 208 c.
10. Шнейдер М. А. Соучастие в преступлении по советскому уголовному праву. Москва: ВЮЗИ, 1958. 98 c.
11. Кухтина Т. В. К вопросу о признаках соучастия // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Право». 2009. № 40 (173). С. 58—61.
12. Кособродов В. М., Труфанова Е. Г. Коррупционный сговор как проявление необходимого соучастия // Закон и право. 2024. № 10. С. 215—220.
13. Труфанова Е. Г. Квалификация состава соучастия в коррупционных преступлениях // Юридическая наука. 2025. № 6. С. 378—382.
14. Кузнецова Н. Ф. Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. Москва: Зерцало, 2002. 624 c.
15. Гаухман Л. Д., Максимов С. В. Преступления в сфере экономической деятельности: монография. Москва: Учеб.-консультац. центр «ЮрИнфоР», 1998. 296 с.
16. Рарог А. И. Проблемы квалификации преступлений по субъективным признакам: монография. Москва: Проспект, 2016. 232 с.
17. Лопашенко Н. А. Противодействие российской коррупции: обоснованность и достаточность уголовно-правовых мер // Следователь. 2009. № 6. С. 35—40.
18. Усенко А. С., Сейтягьяева Д. А. Актуальные проблемы квалификации взяточничества, предметом которого являются нематериальные блага // Вестник экономики и права. 2024. № 98. С. 70—78.
19. Петрашева Н. В., Вакуленко Н. А. Совершенствование уголовно-правовых мер, направленных на борьбу с коррупцией // Пробелы в российском законодательстве. 2017. № 6. С. 236—239.
20. Стрельников К. Н. Материальные выгоды как предмет коррупционной сделки // Научные достижения и инновационные подходы: фундаментальные и прикладные аспекты: сб. науч. тр. по материалам XI Междунар. науч.-практ. конф. (Анапа, 29 октября 2025 г.). Анапа: Науч.-исслед. центр экон. и соц. процессов в ЮФО, 2025. С. 30—39.
